Она достанет то, что не каждому подадут. Если собрать по три рубля с персоны, можно неплохо посидеть. Все в отделе относились к Ане хорошо. Возможно, потому, что не в чем ей было завидовать. Мужа у нее не было, жила в коммунальной квартире, работала добросовестно, выручала всех, когда приходилось: то купит что-нибудь в магазине, то отдежурит в праздник. И ребенок у нее родился как-то негаданно. Думали, просто в отпуск идет, а она — в декрет. Всесвятский обиделся: будто подгадала под годовой отчет, ищи теперь замену. Кто-кто, а чтобы Анна Борисовна в декрет ушла… Ей и в отдел-то ни разу мужчина не звонил. Монашка, и только. И на тебе…

В кафе отправились все, кроме Всесвятского. Правда, когда в конце дня Татьяна вручила Ане открытку и премию, вошел Всесвятский, встал у окна, и было видно, что мучается человек: ведь занимаются ерундой, в то время как цифры бесчисленных отчетов, казалось, потрескивают от нетерпения.

А Татьяна вдруг предоставила слово Всесвятскому. Он произнес что-то в основном о задачах отдела в связи с предстоящим увеличением плана. Отдел ликовал. Аня расчувствовалась, подошла и поцеловала Всесвятского в щеку. Тот сначала испуганно отпрянул, но потом рассмеялся вместе со всеми.

В кафе было чудесно. Дочь Марии Николаевны прислала крабов и помидоры. Сейчас в городе с помидорами туговато, а о крабах и говорить нечего. Дары моря. А море — за много сотен километров.

«Как неожиданно проявляются люди в праздной бездумной обстановке. Превращаются в милых, добрых. Конечно, такая нервотрепка в отделе, особенно сейчас, конец квартала», — думала Татьяна. Она ловила на себе взгляды сидевших в кафе мужчин.

— Красивая ты, Татьяна Григорьевна, — проговорила Аня. На Аню уже подействовал коньяк. Лицо ее чуть побледнело, и пятнышки веснушек стали заметнее. — Будто не мне, а тебе тридцать два стукнуло. Люблю я тебя, Татьяна Григорьевна, больше всех в отделе.